ПАМЯТИ МИРТА

+++

это простые слова.
их уже кто-то сказал.
я не могу повторить:
ПОЕЗД. ПЕРРОН. ВОКЗАЛ.
разве что только на треть:
я не ЕЗДОК назад.
что мне теперь смотреть
в пуговичный овал
перлов такую-то
мать
в снятое молоко
неба слепой обрат.

кружится голова.
зори и дýхи*? шквал.
ноет подвздошье.

иной
плёнку не доснимать.
первый засвечен кадр.
северная заря
куражится надо мной.

Nikon, не отступи
отческих ядр, хотя
спасти свою тварь,
хотя
зрения субъектив
дан мне не вовсе зря.

карточку отоварь
памяти супротив,
спятивший зрак косой
зеркалу босый брат.

видишь, заноза – верность
колет мои глаза:
я говорила давно
чтоб не ходили росой.

не зарекаюсь
но за
реку меня не вернуть.
каяться буду
но
я не вернусь вобрат.

4. VII.2007, 21.VII.2007

*зори и духи - лёгкие порывы ветра.

Опрос "Воздуха": ГЕОГРАФИЯ ПОЭЗИИ

1. Есть ли сегодня основания говорить о существовании региональных поэтических школ, об особом выражении лица русской поэзии Израиля или Германии, Нижнего Новгорода или Владивостока? С чем могло бы быть связано возникновение (и, быть может, исчезновение) таких школ? Возможна ли и продуктивна ли, вообще говоря, близость авторов, продиктованная в значительной степени не их собственным выбором, а условиями и обстоятельствами?
2. Если повернуть вопрос о географических привязках поэзии в индивидуальную плоскость: как влияет на автора то, где он живет, - и, в частности, как Вы ощущали это влияние на себе?

Приветствуются как общие размышления, так и суждения с позиций
собственного опыта, касающиеся особенностей поэтической ситуации в
вашем регионе и отношений вашего собственного письма с географией.

Региональная поэтическая школа? Хочется сделать круглые глаза и приписать знак вопроса к каждой из трёх составляющих сего словосочетания. Но - увы! – мне ли, живущей в Иерусалиме, не знать, о чём идёт речь. В 1988, когда я только приехала, разговоры о русскоязычной поэзии Израиля, могли быть оправданы хотя бы существованием той, казавшейся непробиваемой, стены, которую возвела между моей бывшей страной обитания и Землёй Обетованной политика Советского Союза. Тогда концепция израильской литературы на русском языке, созданная Майей Каганской и Михаилом Вайскопфом и подхваченная Михаилом Генделевым и Владимиром Тарасовым, представлялась, по крайней мере, вполне естественной реакцией на конкретную политическую ситуацию. Тем более, и Генделев, и Тарасов пережили влияние ещё недавно жившего в Израиле Анри Волохонского, так что в их случае речь, действительно, могла бы идти о школе. Не смотря на то, что пафос отречения мне не чужд, укладываться на это прокрустово ложе всё же не хотелось. Присутствие в местном пейзаже таких отдельно стоящих фигур, как покойные Илья Бокштейн и Савелий Гринберг также расшатывало эту неустойчивую идеологию. И, тем не менее, все мы ощущали свою связь – связь, строившуюся на общности наших индивидуализмов, наших личных отношений с языком супротив целого воинства среднестатистических членов Союза Писателей - прежде Советского, а ныне Израильского – его русскоязычной секции. Когда в 90-е я начинала «Двоеточие», задачей журнала было представить не школу, и не другой какой-нибудь унисон, но многоголосие, существующее в наших широтах.

Тогда, в 90-е, пала видевшаяся незыблемой стена, израильские авторы начали печататься в России, почти все российские литераторы перебывали в наших краях, так что слова «хамсин» и «фалафель» стали появляться в их публикациях с периодичностью, достойной изумления, и палестинский сюжет вновь вернулся в русскую литературу. Идея региональной самости, казалось бы, могла с чистой совестью отправиться на заслуженный отдых, но тут неожиданно была предпринята попытка собственно литературной политики, появился «вариант Кавафиса»* двух Александров – Гольдштейна и Бараша, широким жестом предлагавших пишущим по-русски израильтянам одновременную принадлежность двум культурам – русской и средиземноморской. Как легко было предсказать, «нео-александрийская» идея не привлекла адептов, не в последнюю очередь и по причине неразрешимой противоречивости поставленных задач.

Нечто подобное региональной поэтической школе, правда, без международного или государственного замаха, было достигнуто, как мне издали мерещится, ферганской школой, где вокруг Шамшада Абдуллаева собрались несколько друзей-учеников, разрабатывающих некоторые его поэтические находки. Но мне легко представить себе, что и это явление при ближайшем разглядывании окажется аберрацией зрения. В конце концов, никому не приходит в голову рассматривать мировую литературу на русском языке, как школу Бродского, а я так и вовсе стараюсь не воспринимать сотни тысяч продиктованных его духом текстов (и, замечу в скобках, мне это неплохо удаётся).

И хотя очевидно, что в наш интернетный век литературные влияния (в любой их форме – от занимательного диалога и до грубого плагиата) не требуют классицистического единства места, тем не менее, попытки объявить о существовании региональных поэтических школ продолжаются и будут продолжаться. Да и как им не быть, они по столь многим причинам и столь для многих удобны. Но в любом случае, они, скорее, факт политики, нежели поэтики.

* ВАРИАНТ КАВАФИСА, названный так мною и Александром Барашем, возвещает о том, что русский литературный Иерусалим — Тель-Авив станет вскоре новым благородным камнем в ожерелье средиземноморских столиц. И человек, выводящий в Израиле русское слово, обретет собратьев среди тех, кто занят тем же ремеслом в Касабланке, Танжере, Стамбуле, Триполи, Тунисе, Алжире, Марселе. Это будет удивительная разноязычная община, небывалый родственный цех... (А.Гольдштейн)

№1, 2007

+++

меня здесь нет
только мельчайшая взвесь
меняющихся местоимений
1-го лица ед. числа
последняя двугласная буква

едче не скажешь

и слабый отсвет
твоего единственного второго лица

(20.II.2007, восстановленный вариант 3.III.2007)

information is temporarily unavailable

The poet in swampy areas
Preview screening I
Preview screening II
Preview screening III
Preview screening IV
Preview screening V
Preview screening VI

+++

так близко ты
что можно и не видеть
и знать

орут коты
и чернь и рыжь и знать
и сердцевину жгут глаголом ненавидеть

их гнать тебя держать и гнать,
смотреть и слышать
зависеть не дышать
терпеть
вертеть
обидеть

гнуть

твой голос в жгут
свернуть
на рану наложить
не лгать
но жить и за свою вину казнить
как за нить неведенья:
ведь не спрягать на "Е"

-
а мёртвого кота оставить гнить в сарае?

2.1.2007

ПАМЯТИ АСТР

памяти астр бывают разные:
активная память, когда их, ещё не расцветшие,
выкапывают спозаранку и везут
на кладбище к бабушке Кейле.
пассивная: тоже ветшает.
моторная: направо
прямо и налево в двух шагах от душа.
ассоциативная: ели борщ со сметаной.
фотографическая: первое сентября и крахмальный передник,
ретушь.
избирательная: не помнить белое оперенье
помнить серо-буро-малиновые бредни
астральная: никогда не любила астры в той жизни.
то ли дело: теперь

24.9.2006

ПАМЯТИ МОРОЗНЫХ ЦВЕТОВ НА СТЕКЛЕ

КАТЕ ПОЛИЩУК

подмороженная рябина говорит:

сбереги навсегда зиму вечность и лето
чтобы очень пришёл
и застал нас врасплох
мы ещё покраснеем
от шалости давней
и ответим за это
ранним инеем, шёлком-
сырцом и некормленых блох
на запястье рассвета пасти
станем как духовник и наставник

полюбите нас рябенькими,
а беленькими нас всяк

снегирь в груди говорит:

сбереги на весь год
с берегов на все годы
эту льдинку и вмёрзшую лодку

лад лидийский и до
ненасытную дудкину глотку
и плачевную оду

и державы жерло
и червлёный удел
и перловые тучи

и неведомый од
и свою несвободу
и двудомных дерев незавидную участь

а великий могучий
натяни на колодку
черевички стачай и не мучай

или хочешь – лизни наш железный закон на морозе
и останешься жить с заоконною азбукой морзе
точка точка тире

что ещё может быть бесполезней
от болезней, от розни, от оползней
в облачном тире

ольховая шишка в спичечном коробке говорит:

сбереги на все где
там где вобла летает
в белесой слюде
чешуёй слюдяною одета
сбереги на всё где-то
володея твоею пунктирной тоской
и своею слюнявой одеттой
превозносится облак кудлатый
средь невинных сельдей оловянны солдаты плывут
это имя твоё: навсегдатай

август – 27.11.2006

ПАМЯТИ ПИОНА

+++
Без слов. А на розовом фоне
пейзажи с годами:
Жду. - Вижу. - Как
стояли и дули губки
и домысленный воображением
пейзанин лезет к пейзанке
под пенное фарфоровое юбки
но пион ему показывает дулю

+++
у забора пион-редиска
кулаками упрётся в воздух.
займётся метанием диска -
как метнёт, в нос заедет благой вонью
а затем, вконец распустившись,
выпустит перо из думок
замусорит грядку и дорожку.

+++
под горн пионерской побудки
прощание с пионом
объявление на другом конце июня
СНИМАЕМ ПЕНКИ С МОЛОКА С МАРГАНЦОВКОЙ
почему-то время как сейчас помню
поздравительных телеграмм
всё те же пионы розы незабудки
их правдоподобия

+++
соболезнования приходили
одни. без бутонов и почек.
Разносчики клееных полосок
вручив
вставляли авторучку
в негнущиеся пальцы:
распишитесь
пальцы послушно сгибались
и выводили закорючку:
нрзб анонимов и шпионов
пьяных в лоск
печалью и – (прочерк)

не позднее 16.8.2006

ТУТ

I

Скатерки тюлевой натянутый батут –
тутовник осыпается в июле.
Что на земле – раздавят иль сметут,
или верней, раздавят и сметут,
что на ветвях – склюют бульбули.

Непонимание мое, ты тут?
Мое чужое, непойманное, ты не оставляй меня.
Ужо тебе, не гоже мне одной, сменяя
двух языков ободранную кожу
на жалящий себя ж раздвоенный язык.
Весьма обяжешь, опустясь на дно
полудворового полуколодца.
Пусть вой музык
воинственных, хоть невоенных раздается,
пусть льется по соседству мыльных вод ручей
(поденщица окончила уборку),
пусть оседает на лист и на листву строительная пыль,
но ты, мое светило не дневное, ничейное, ночное,
ты, гневное, затми фонарь над дверью
и выхвати зверье из темноты:
отряды рукокрылых в чуткой кроне,
семью полевок позади в сарае,
отвадь поденку от "летучей мыши" –
не рано ли ее хоронишь? –
и тучи мошкары. Еще сырая
после поливки почва
так, чванная, раскинулась и дышит,
как будто в жизни суховея не бывало.
Да кто же вдох ея уразумеет? –
улитки, слизни, уховертки, диплоподы?
А выдох сразу следует за входом
луны в дом Водолея.

II

Смятение мое, ты здесь?
Моя твоя не понимает.
Но смятая исписанная десть
напоминает мне – так урожай снимают.
Все в мае началось.
Сейчас – июль.
Я годы это повторять готова.
Сминая тутовые ягоды чуток,
тюль прогибается от каждого удара,
подтек железистый основу и уток
окрашивает, и находят дыры
пожарник-жук и клоп лесной, давая деру
или, верней, пускаясь наутек.
"Сейчас"-то я сейчас сказала сдуру –
сей затянулся час на много лет и зим –
недаром ток минут невыразим –
или на то нужна особая сноровка? –
всё те же в воздухе песок, бензин
и память слабая политых бальзаминов.
Невыразимые так моментально сохнут –
чуть только отожмешь и на веревку –
уже снимай.
А ваньки-мокрые по-прежнему мокры
и с ними май, июнь, июль минуют,
август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь...
Январь-февраль их иногда под корень срежет,
бряцая ножницами ливней,
но если март они переживут,
их лето начинается в апреле.
А в конце мая – тутовая завязь, и в ней –
невзрачная, как тля на розе, невызревшая зелень
еле-еле тлеет.

III

Когда же на дворе совсем темно,
в виду воображаемых осей
симметрии в строеньи тьмы и ока,
сомнение мое, побудь со мной
столько часов, и каждый из них – сей,
сколь проведу в рассеяньи глубоком,
в расселине меж улицей и домом
под тутовыми ветками, в теснине
меж розою, который год больной,
и грядкой бальзаминов,
слегка прибитых городом и градом
и падалицей тутовой. Заминок
не знающая череда событий
беспроволочной розовой оградой
приостановлена в незнании, в развитьи
бутонов, их плоть как будто распирает изнутри,
пытается прорвать как бы плотину
излишек лепестков, как буквы в алфавите –
ять – каждая из них – и без изъятья
топорщатся, таращатся и тщатся
иной раз два, а то и три
представить взгляду полную развертку
чего-то вроде слухового аппарата,
но предъявляют верткую двухвостку
и шелка жатого паленую обертку
как грамоты верительной печать.
Им силы изменяют, и измены
постичь они не в силах.
Так я недоумение почать
все силюсь, всматриваясь в них недоуменно,
вперяясь в старческие лица хилых роз,
пока их суховей не одолеет.

1998 (?)

ПАМЯТИ ШЕЛКОВИЦЫ

тут я живу, хотя долго и умерли,
тот ушёл тот уехал
в один день и счáстливо
осознавая невозможность

- умерли-шмумерли, лишь бы были здоровы -
чихает бетонная пыль
оседая на листья
- вашими молитвами -
хочет ответить отбойный молоток,
но молчит
и без слов продолжает ломиться в открытые окна
сохнет седая листва
у неё безответное
к кокону не шелкопряда
другого какого-то
чешуекрылого

4.X.2006, 6.X.2006

+++

в горах от грома рай стоит –
приводит даль пример
в сад ботанический
при университете
в рассадник мер и полумер
они пришли вдвоём
чтоб в тет-а-тете
свести на нет противоречия как встарь

сосновая смола, природный полимер
взяла в янтарь
петит с курсивом
муравьями

не говори, аркадия, красиво
и яви нам не отпирай
тебе, аркадия, по фене ботать
а нам ответить за базар
за птичий
за птичий грай

пример и даль – найдите пять отличий:

РАЙ: отдаленный гул,
раскаты, зык, голк, óтгул, отголосок,
луна, отдача, отзыв, эхо и вторье,
РАЙ мужеск. костр. яросл. ниж.
РАЙ: первобытный сад
не женск. не астр. не звезд. не книж.

КРАЙ: гиват-рам
и далее везде

22.10-16.11.2006

ПАМЯТИ МИРТА

тогда мне только хотелось
быть другом целому миру
тогда я ещё не знала:
целый мир хотел быть мне другим
не исцелят
                        казалось
космическое тело
ни мирра    ни миро
ни лепет ti amo    ни гимн
липовые липовые соцветья
не похоже    но и похуже
бывают сопоставленья
лунное напыление
млечный лепест
цветки одиночные
каждый – нелепец
калечит    лечит
врачует    увечит
хочет увековечить
в торной памяти дёрна
плод свой ночной
иссиня-чёрный

4-5.X.2006

+++

До сáмого нéту всё было есть, -
приводит даль
приводит пословицу
ловит на слове
ловит за руку
приводит за руку
это твой первый привод
не прячь-ка руку в кармане
в кармане прячутся дыры
в дырах чего только нету
чего только не было
ну чего тебе надобно, дура?
хочешь - модель мироздания?
можешь модальных глаголов?
кармин молодильного яблока
забубенную удаль
комариныя песни?
ударь
в подставленный бубен лица
и размажь мироеда
и вот уже нету
и будто и не было
ты его удалила
квадратные корни
только падалица забурела от крови
в бурой траве гиват-рама

22.10.2006-29.10.2006

ГАММА

город и-м
имя ему быть желаемым
совершенное в деяньях и причастиях
ни глаз, ни дождь, ни глаз, три зеленых зверя,
но стихотвaрями, о шести ногах, и конский хвост
дождик редкий, спустившийся с небольшим
небольшое с дождиком спускается

невеликое до да спотыкается
режет правду да ножом большим
мимо зова пух по склонам при-хвост
                                                                                тень
фары в лоб светохворого вызверя
соль на ранних дорог деепричастиях
лясы точит жилы тянет жалеемым
силы подтачивает движением одним
до

1.III.2004, 14.II.2005

+++

даль пишет так
одно
из светящих небесных тел,
видимых в безоблачную ночь,
как будто ничком тела,
как будто хотела
и написала
и в ящик.
как будто невмочь
ночником.

так пишет даль:
несамосветлый шар,
коловращающийся вокруг солнца.
цветёт миндаль
минуя близь
глядит клошар
в бутылочное донце

так пишет даль,
что корень лун:
округлость, впалость, блудный свет и гул
в себя включает, итого четыре.
лежит валун,
бежит шалун,
упал,
заплакал,
зарыдал,
и слизь слезы под носом, как опал,
и самоцвет - багульники в квартире.

так пишет дальше:
величайшее, самосветное и срединное тело нашей вселенной,
господствующее силою тяготения, светом и теплом над всеми земными мирами, планетами.

24 апреля 2006 года

ПАМЯТИ НЕЗАБУДКИ

памяти незабудки
не позавидуешь.
вдругорядь помни, -
сказал ей податель имён, -
а другого имени нé дал.
так и кличут её незабудка на всех языках.
издеваются, значит.
она же пытается вспомнить.
болотце. корытце.
оконце неба.
и как её звали тогда.

20.8.2006

на берегу того лета произрастали будки и забудки
в будках жили Рекс и другая немецкая овчарка
а за – пилась царская чарка,
она называлась стограмм
полынной настойки
а главного-то нальёшь, пока Катя не видит? –
говорил дядя Костя,
наш дачный хозяин,
подсаживаясь к столу с котлетой
из подорожника и поджаркой из ноготков.
а главное – это что?
наждачной рукой опереться на стойку
опрокинуть пустой стопарик.
главным для нас было и остаётся
из всех киноискусств - недоуменье,
его всегда было в избытке
теперь застопорилось.

2-24.9.2006

не понимать, но помнить.
не мать, но нить,
вот розовеет голубизна инсомнии
из-под отцовских очков.
будильник звонит.
глупизна ещё не есть глупость.
было такое словцо: глупизна.
под одеялом, как под лупой,
про незабудудки читай допоздна.
если поймёшь и поймаешь – отпустит.
задано на дом: понять и простить
тех, кто нашёл тебя в кислой капусте
и попытался спасти.

2.9.2006