^^^

вот эта птица караоке
она неголосом своим
машинным голосам чужим
насмешливая подражает

чужинным голосом своим
машинным голосом моим
уроков корки подбирает
и крохи те перевирает
чужая всем себе чужая
и только на себя в обиде

ей угрожает ничего
она его в упор не видит
а надвигается авто
и птица в тот же миг взлетает

(ей быть не птицею а стаей
оравой каре-черно-оких
оравших а! до слепоты)

а надвигается
и сроки
уже приблизились
она же
на дне асфальтовом тпруа

(её фонетика язвит
ей будто автор прописал
от афт спасаться
детским словом)

под поволокою перловой
видны одне вершины гор

ей вторят шины и мотор
она же только повторяет
один невидимый мотив:
отдохнеши! ты!

(давно-15.Х.2011, 21.Х.2011)

Опрос "Воздуха": Поэтика и политика

Поэтика и политика — близкие сферы или далёкие? Возможны ли в сегодняшней культурной ситуации корреляции в ту или иную сторону между художественной состоятельностью — и определённой политической и гражданской позицией? Связано ли как-либо то, чем Вы заняты в поэзии, с Вашими политическими, в самом широком смысле этого слова, взглядами?

Могут ли два столь близких по звучанию слова определять совершенно далекие сферы?
- Ах, что такое далеко? - ответила треска. - Где далеко от Англии, там Франция близка. За много миль от берегов есть берега опять. Не робей, моя улитка, и пойдем со мной плясать.
Три буквы определяют расстояние между берегами поэтики и политики. Неизменяемое междометие э можно и удвоить, и утроить: э-э … э-э-э… умножение не приведет к трансформации, но в любом случае э выразит заминку в речи, столь необходимую перед метаморфозой, потребной всякой поэтике.
Зато неизменяемое же слово ли готово стать хоть вопросительной частицей, хоть разделительным союзом. Да и в зеркале его неопределенность отразится с готовностью: ил. «Ли — ли» или «ли — или»?
Мой бог! (эли!) Что нам делать с потребностью мирового супермаркета расфасовать все в полиэтилен и разложить по полкам (или по полкáм?) поэтиков и политиков?
Почему бы не назвать поэтиками тех, кто создает свою поэтику, как дышат, а политиками тех, для кого закон что дышло: куда повернешь, туда и вышло? Их-то что объединяет? Поэтики повинуются неписанным законам, для политиков закон не писан. Что еще общего? М.б., оптика? Пожалуй. И в том, и в другом случае речь идет о слепом пятне. Только политик создает это слепое пятно, а поэтик – добровольно – себя к слепому пятну сводит, чтобы оттуда, из центра невидения говорить об опыте преодоления слепоты. Поэзия – возможность преодоления, стихи – свидетельство преодоления. Политика – создание предмета преодоления. Разговор о политизации поэзии и поэтизации политики представляется мне принадлежащим завершившейся с ХХ веком эпохе. В современном нам мире, где политика постоянно пытается убедить нас в невозможности видеть\ сознавать, где сама вероятность зрения постоянно подвергается сомнению под бомбардировками избыточной информации, поэт – слепец-Исаак, не сознающий, кого благословляет и кого благодарит, благословляющий «не того» и благодарящий Того, кто.
И все же, правильно ли я понимаю, что заданный вопрос относится не к поэтике как к теории литературы (и поэзии как частного случая литературы), но к персональной поэтике, которая в некотором роде является персональной политикой поэта, изгоняемого за пределы платоновского полиса? Конечно, я не забываю, что в данном случае страдательность залога - лишь часть этой персональной политики, лишь залог собственного существования. Выбирая поэзию, выбираешь и изгнание.

Воздух №2-3 (2011)

ПАМЯТИ

урок физической культуры

кажется это всегда об одном и том же
свободном
обидном
обоюдном
обоюдоостром
троюродном
окно дверь комната остров
несколько плохо поддающихся определению состояний
много растений
дно придонные травы
определенные погодные условия
степени освещенности
проницаемости
усталости
темные ступени
углы лестницы страницы
уличное движение выживший из ума городской транспорт
бесконечные сборы в дорогу
лестничные пролеты
осветительные приборы
матовые шары фонари гирлянды
коса прямой пробор косы
иногда яблоко иногда молоко вода воздух
облако шаги тени
горло миндалины гланды
дождь собаки вороны
слова гроза ливень
деревья деревья дерево
воробьи
из времен года зима осень лето
из времен суток преимущественно ночь вечер день утро
руки


и снова сад палисадник парки
кладбища клумбы грядки рабатки
проходные дворы подъезды арки
дворы колодцы во дворах колодцы
запахи чистой писчей бумаги в столе
старых книг сырости плесени бензина хлорки
цветущего лавра хлеба сдобы
всего цветущего гари огарков
нефтяные разводы в лужах
соль под ногами
на морозе горбушка городской булки
и все переулки и закоулки
и отзвук шагов в подворотне
и снежный скрип под ногами
и скрип полозьев
заколки невидимки круглые черные резинки
стертые карандашные резинки
кажется я могла бы продолжать бесконечно
кажется это всегда об одном и том же
руки пальцы ногти
под ногтями траур
ладони запястья
крокодильи пасти алоэ
динозавр коланхоэ
алое знамя в красном уголке
сухое потрескивание ламп
глухое свечение побелки
плохое поведение на уроке труда
заклинившая шпонка
посоленный яблочный компот
подгоревшие сканцы
шепот по рядам
традесканции в кашпо
широкий подоконник
тихое время года диктант

объяснительная записка

объяснения это живность мелкая подвижная и наче
ртанная
пишешь буквы и объясняешь
вроде ничего не меняешь
только нияешь
фижмы это
пассатижи это
книжные слова это
ниять это
буквы на языке
буквы под языком
перекатываются
и это отступает
на шаг
другой
третий
бледнеет
сияет
и в ниянии исчезает

объясни мне это чувство вины откуда
я научилась ему волевым усилием
осознала в этой четырехбуквенной комнате
я заперта надолго в темноте воинственной
воинствующей это чувство войны причуда
трех измерений глубины глубины безвременья
помните оно спускается сверху как панбархатная революция
и накрывает с головой
помните там в коридоре была улица а в школе был меловой карьер
на вешалке куцее пальтецо в столовой столы и сутулья
запанибрата с учительницей живописания
утрата лица пугает только юнца
говорит и показывает диапроектор
учебные диапозитивы по предмету 'изобразительное искусство'

послеуроков

когда оно настанет
когда оно наступит
на ногу
и отдавит
любимые мозоли
освободится время
освободится пространство
ты ты и ты
распылятся
призрачным аэрозолем
по горам иудейским
тебя и тебя не станет
и тебе легко будет деться
из тех мест где стынет стонет
чье-то чужое детство
по-на подзольном слое
алые и золотые
вспыхнут шутихи алоэ
тихо вытянут тыи
два я одичавших от грома
петард и громады неба
надейся на это надейся
найдется снадобье злое
от всякой нуды и напасти
здесь где столетники хором
скалят зеленые пасти
к ним послеуроков тянет подслеповатую руку
в руке прозрачные сласти
и невзрачный гостинец: грифель, точилка, ластик

медпункт

глядя на просвет
различаешь цветущие культи просвещения
мазок
посев
микрофлора
тусклый полусквозистый фарфор без поливы
окна беленые до половины
освобождение
от физической культуры

урок музыкальной литературы

спой мне песню, как синица
спой мне, иволга, песню
пой, ласточка, пой
тихо
пустынную песню
жизни моей
за морем
дай

урок музыкальной литературы

стекла только кажутся сквозными
даже если пройдешь насквозь
ничего не увидишь

свет сыграл с тобой скверную шутку
предложил опереться
протянул руку
пригласил в оперетку

все направили на вас монокли
от тысячи разнонаправленных дыханий
они запотели и намокли
все вас лорнировали
будто бы вы были пустое место
вы были пустое место
святое тилитесто
вас просквозило
стекла только кажутся сквозными

урок чистописания

в первый раз человек говорит свое имя.
во второй раз человек говорит свое имя.
в третий раз человек становится ими.

урок правописания

черные окна
черный фартук
чернила
ничто не черно
как должно
черничные окна с сизой поволокой
чернильные пятна с рыжим отливом
синие только синие чернила
непреложно

урок чистописания

Черный фартук
черный фартук
черный фартук
черный фартук
черный фартук
черный фартук
красный галстук
красный галстук
красный галстук
красный галстук
красный галстук
красный галстук

урок чистописания

когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
прозвенит звонок
когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
вызовут к доске
когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
вызовут мать
когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
поставят в угол
когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
поставят пять
когда ты, наконец, вспомнишь, что пришла в комнату для
выгонят из класса

Опрос "Воздуха": Смерть автора

ИЛИ АВТОРСКАЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

Идея «смерти автора», подвергшаяся широкому обсуждению в философии искусства и разносторонней художественной рефлексии в практике концептуализма, функционирует в сегодняшнем российском культурном пространстве скорее как жупел, чем как содержательная проблема, заслуживающая размышлений, – а императив творческой индивидуальности, «лица необщего выраженья» почти никем не оспаривается, хотя, разумеется, не всеми авторами или литературными институциями выдерживается. Является ли для Вас в Вашем творчестве удержание творческой индивидуальности (в каждом отдельном тексте или в целом) высокозначимым требованием к себе? В чем она, Ваша индивидуальность?

Пожалуй, положение этой идеи таково нынче не только в российском культурном пространстве, но и в мировом. Перефразируя старую шутку, можно сказать: «Автор умер. Барт. Барт умер. Автор». А можно и не говорить, наверняка, это уже кто-нибудь сказал, пусть Яндекс и не знает об этом, и предлагает поискать «Автор умер. Брат».
Если же лишить Автора заглавной А (подставляй хоть Агнию Барто, хоть Берту Доризо), то высказывание «автор умер, а я ещё нет», становится ещё менее осмысленным. Авторское я, недробимое и неповторимое, теперь, как и прежде, равняется человеческой индивидуальности (от лат. individuum – неделимый), тому атому (от греч. atomos – неделимый), что и является носителем личностных свойств. Шансов отказаться от него у нас не больше, чем возможности изменить собственные отпечатки пальцев, и оно ни в коей мере не сводимо к тому, что принято именовать «творческой индивидуальностью». Сия же последняя, как правило, состоит из совокупности легко расчленяемых и опознаваемых технических приёмов и тем. И хотя сам пишущий не всегда способен вспомнить, когда и где он их позаимствовал, зато с лёгкостью опознаёт, как свои, когда новое поколение авторов их экспроприирует.
Стоит ли держаться за такую «индивидуальность», стоит ли её удерживать? Да от неё следует бежать, как от угрозы быть закатанным в бетон! Производить товар с фирменным знаком – задача копирайтера, не поэта.
Обратившись к традиционному жанру рассуждений «о предназначении поэта и поэзии», я бы сравнила функцию поэта с действием фильтра для воды, поэт - всего-навсего и превыше всего - довольно сложно действующая система по очистке грунтовых (а иной раз и сточных) вод языка, он раз за разом фильтрует базар каждое слово, снова и снова вводя его в употребление; для него прямое самоубийство - замусоривать собственную перцепцию шлаками старых находок и отработанными схемами.
Так же, как все прочие человеческие существа, поэт постоянно стоит перед выбором – убить себя или умереть. То же, что достанется читателям после любого избранного конца – и будет его индивидуальностью.
Но поэт может сделать свой выбор дважды – как поэт и как человек. И если теологические импликации самоубийства я предпочитаю не обсуждать, то поэтические последствия насильственного «удержания своей творческой индивидуальности» не вызывают у меня сомнений.

"Воздух" № 2 (2008)

урок правописания

ребята, ребята, черница поспела
ребята, ребята, цевница умолкла
ребята, ребята, царица уснула
ребята, ребята, айда, перемена

урок чистописания

достижение совершенного молока
в треугольных пакетах
возможно

достижение совершенного молока
в треугольных пакетах
невозможно

в срезанном уголке
сливки

урок чистописания

засыпаю под звуки дождя и просыпаюсь
просыпаю звуки дождя мимо подушки
просыпаю звуки дождя мимо чашки
рассыпаю звуки дождя на пол
подтираю звуки дождя на половицах
половинкой бритвы подрезаю буквы
З, В, У и К в тетради
в косую линейку
заплетаю косу
ухожу в школу

урок чистописания

я не хочу называть фамилий
но пусть тебе станет стыдно
пусть тебе будет стыдно
ты ты и ты
постыдитесь

ты ты и ты стоят стыдятся
стыдиться-то в общем-то не стыдно
стою себе тихо так за партой
тоска
доска
физическая карта

урок правописания

когда погода чувствует себя правой
ученица чувствует себя левой
черница чувствует себя левой
чернильница чувствует себя левой
учительница чувствует себя левой

тогда погода чувствует себя правой
ученица чувствует себя левой
чернильница чувствует себя левой
черница чувствует себя левой
учительница чувствует себя левой

никогда погода не чувствует себя левой
ученица не чувствует себя правой
чернильница не чувствует себя правой
черница не чувствует себя правой
учительница не чувствует себя правой

всегда погода чувствует себя правой
учительница чувствует себя левой
ученица чувствует себя левой
черница чувствует себя левой
чернильница чувствует себя левой

но ты никогда себя не чувствуешь
учительницей
черницей
погодой
чернильницей
ученицей
правой
ты не чувствуешь себя
помни

урок чистописания

в первый раз человек говорит свое имя.
во второй раз человек говорит свое имя.
в пятый раз человек говорит свое имя.
в сотый раз человек говорит свое имя.
и в стопятый раз человек говорит свое имя.
а потом забывает свое имя.
в первый раз человек говорит чужое имя.
во второй раз человек говорит чужое имя.
в пятый раз человек говорит чужое имя.
в сотый раз человек говорит чужое имя.
и в стопятый раз человек говорит чужое имя.
в стодесятый раз человек говорит свое чужое имя.
в стоодиннадцатый раз человек говорит чужое свое имя
и надолго надолго умолкает.

Опрос "Воздуха": О поэтической традиции

Отношения современной поэзии с более ранней традицией – болезненная точка в критическом и читательском сознании: и отрыв от нее, и чрезмерная близость к ней прочитываются как обман ожиданий. Что для Вас поэтическая традиция – нечто цельное, мозаика фрагментов, расходящиеся и конкурирующие линии? Как Вы себя с ней соотносите – в большей степени через притяжение или через отталкивание? Если экстраполировать в будущее – в какую традицию, настраивающую на какое отношение к себе, может отстояться современный этап русской поэзии?

Чтоб не впасть в противоречие, оперируя столь амбивалентным понятием, я прежде всего заглянула в толковый словарь:
1. Традициями называют исторически сложившиеся ценности.
2. Традициями называют устойчивые ориентиры в деятельности, нормы в поведении или общении.
3. Если что-либо происходит, делается по (доброй) традиции, то это означает, что какое-либо действие является обычным, привычным для многих поколений людей, не вызывает у кого-либо возражений, сомнений и т. п.
4. Если что-либо имеет давние традиции, то это означает, что это явление не является чем-то новым, существует давно и т. п.
5. Если что-либо делается в силу (укоренившейся) традиции, то это означает, что какое-то явление, способ совершения какой-либо деятельности очень устойчивы, не поддаются изменениям, новшествам и т. п.
6. Традицией называют сложившиеся за длительное время правила в поведении, в общении.
7. Если что-либо вошло в традицию, стало традицией, то это означает, что какая-то деятельность стала привычной, обычной.
8. Традицией называют повторяемую кем-либо норму создания или исполнения чего-либо, образец для подражания в искусстве, литературе и т. п.
9. Если что-либо проводится, делается в лучших традициях чего-либо, то это означает, что какое-то мероприятие проводится, какая-то деятельность производится кем-либо образцовым, наилучшим способом, в соответствии с накопленным предыдущими поколениями опытом и т. п.
10. Традицией называют устойчивое направление в какой-либо области знаний, творческой деятельности и т. п.
(Д. В. Дмитриев. Толковый словарь русского языка, 2003.)
Уже из простого перечисления видно, что слово это в большинстве своих значений к поэзии не то что не может, но не должно иметь никакого касательства.
Крайне редко я бываю столь безапелляционна в своих утверждениях, но сказанное ниже – мое credo:
ничему, что является обычным, привычным для многих поколений людей и не вызывает у кого-либо возражений, сомнений и т. п., ничему, что устойчиво, не поддается изменениям, новшествам и т. п., ничему, что повинуется правилам, что не является чем-то новым, что повторяется кем-либо как норма создания или исполнения чего-либо, как образец для подражания в искусстве, литературе и т. п., в поэзии не место.
Пугает, когда творчество классика провозглашается единственно возможным каноном, страшнее, когда творчество живого поэта начинает определять чьи-то традиции, хотя тут есть еще время переменить имя, фамилию, адрес, язык, пуститься в бега, во все тяжкие, в пляс (как Давид перед ковчегом) и заново искать свои слова. Но совсем страшно, когда поэт становится собственной традицией, превращая даже прежние свои стихи – ретроактивно – в поэтическую продукцию, на которой стоит его trademark.
Все это идеально иллюстрируют словарные примеры (к пунктам 4 и 5):
Двойная система бухгалтерского учёта имеет давние традиции.
В армии неохотно отказываются от штыков в силу традиции.
Но остается первое определение: традиция как «исторически сложившиеся ценности».
Я далека от того, чтобы принимать исторические ценности в штыки. Правда, против эпитета «сложившиеся» у меня есть возражения.
Сомнительно, что кого-то порадовал бы калейдоскоп, если бы перетекание цветных осколков остановилось навсегда – пусть и на самом удачном их сочетании. Да и кто возьмется определить, какое из «сложившихся» сочетаний – самое удачное?
Поэтическая традиция строится из бесконечного числа индивидуальных авторских традиций и отнюдь не является чем-то статичным и закостенелым. Для меня она изменяется не только с каждым новым узнанным поэтическим голосом, но и с каждым новым прочтением классики и с каждым написанным мной стихотворением.
Калейдоскоп – вот наиболее точная метафора поэтической традиции и наиболее подходящий инструмент для оттачивания поэтической оптики. Хотя бы потому, что глаз смотрящего – как раз тот осколок, который еще остается вне сложившегося узора. Именно с этим связано и единственное ограничение возможностей такого зрения – оно может быть обращено только в прошедшее и определять настоящее, но не будущее наблюдателя.
Отказавшись от направленной в прошлое подзорной трубки, поэзия терпит крушение и поэты идут ко дну на своих самодельных плотах. То же самое происходит и тогда, когда подвижные узоры принимают за навигационную карту.

№18 (4, 2010)

УРОК ТОЧКАМ IV

ВНЕКЛАССНОЕ ЧТЕНИЕ

то, что недочитано под партой
никогда не дочитать на перемене
голубая стрела
выпущена в воздух
бесцельно
так и вы, дети, - не говорит учительница вера
георгиевна, -

никогда не вернетесь
так по крайности отвернитесь
от

---
читать: стендаль «о любви»
под книгой отто юльевича шмидта
лучше прикрытия не придумать
с тех пор не расстается
с «царством растений и минералов»

читать: «дорога уходит в даль»
«дорога уходит в даль»
«дорога уходит в даль»
пока не запомнишь:
«дорога уходит в даль»

[даль: хмарево
даль: охмуряющая
стройка заслонившая горизонт
сойка обронившая перо
на полупрозрачный зонтик неба
будущее настоящее]

читать: книги для девочек:
«повесть о рыжей девочке»
«девочки, книга для вас!»
«путешествия скотта»
«шлиман» жзл

«слово о словах»
успенского (льва)
скотта (вальтера)
и про «нефритовый жезл»

«мальчик мотл»
«тевье-молочник»
и по слогам
слово «шлимазл»

как
чи
тать

5-8\02\20011

I Урок точкам (начало)
II Повторение - мать учения
III Прогул урока по неуважительной причине

УРОК ТОЧКАМ III

ПРОГУЛ УРОКА ПО НЕУВАЖИТЕЛЬНОЙ ПРИЧИНЕ

зеленые воздухи льнут к углам и углятам.
льняные - глобус облекают
и реки обрекают речь.
лекалом облака заклятым
так заклинают: клином клин
и леденец петуший клянчат.
заклинило: и клен, и кочет
и душ свежеванные туши
все пятипалые.
беречь
мы этот красный не умеем
и потому оброчим алый
и конопатим щели рыжим
убитой дедушкой лопаты.
той дедушки всегда навалом.
и даже если даже выжил
как зайчик выбегая серый
из окон коконов и комнат
охотников всегда найдется
клопа размазывать по стенке.

вот только воздухи прильнули
лед лен холодным полотенцем
на медный глоб и толоконный
и все оттенки стали белым.

---
куда бы мне прилечь
спрашивает свет
куда бы голову склонить
больную
а цвет ему в ответ
протягивает красную нить
разветвленную как системы
венечных артерий
подвенечных обетов
височных вен
уходящих в темень

---
отсутствующий Ф
не наблюдался и замечен не был
но все же состоял
и состоялся
как систола
Ф, где же ты? –
желает знать ловец

---
отсутствующий игрек
игрец на дуде и сеятель прогресса
англофил и засахаренная фиалка
одной левой извлекает
мораль
другой левой сбывает ее в сераль
желтые воздухи клеятся к третьей
лиловые воздухи жмутся в заклетье
синие обхватывают запястье
все уже в сборе
амнон-и-фамарь
иван-да-марья
мать-и-мачеха
совет-да-любовь

30\01\2011, 5\02\20011

I Урок точкам (начало)
II Повторение - мать учения

УРОК ТОЧКАМ (начало)

Опрос "Воздуха": Об устном бытовании поэзии

Диалектическое противоречие между звучащей природой поэзии и письменной формой её репрезентации время от времени привлекает к себе особое внимание, сказываясь и всплеском устных форматов литературной жизни, и появлением авторов, для которых именно звучащий текст является итоговым произведением. Но и для тех поэтов, кто не ставит перед собой такой задачи как основной, вопрос о звучащем корреляте того, что они заносят на бумагу или вводят в текстовый файл, так или иначе оказывается важным.
1. Насколько важна для Вас та сторона поэтического текста, которая в первую очередь проявляет себя в звуке, звучании? И, собственно, что это за сторона для Вас (ритмика, звуковой строй, интонация...)?
2. Присутствует ли в Вашем творческом процессе тем или иным способом расчёт на последующее устное воспроизведение написанного – автором или читателем?
3. Насколько существенна для Вас возможность выступлений с собственными текстами? Насколько осознанна и устойчива та их интерпретация, которая при этом возникает? Как Вы относитесь к озвучиванию Ваших текстов другими?

В одном из романов Джордж Элиот* появляется персонаж, извлекающий ответы на вопросы, как ключи из необъятного кармана вперемешку с прочими полезными и бесполезными объектами. Попробую и я так: непоследовательно и вместе со всяческими, в карман попавшими клочками и обрывками мыслей собственных вопросов.
Звучащая природа поэзии? Или звучащая природа языка (всякого, поэтического, в том числе; вернее, любого из поэтических языков)?
Запись стихотворения как нотная запись? И потом каждый, как по нотам: «погиб-поэт-невольник-чести-пал»? Или без маяковского «бархата голоса» стихи немеют? «Устойчивый звукоряд» или исходная точка для читательской импровизации?
Случалось, что только «с голоса» мне удавалось пробиться к чьей-то поэтике, случалось и обратное – авторское чтение отталкивало меня навсегда от заинтересовавших в журнале стихов. Случалось, что и то, и другое происходило последовательно с одним и тем же поэтом, когда обнаруживалось, что форсирование приема превратило индивидуальное голосоведение из манеры в манерность.
В любимых стихах мне не так уж важно произнесение слов (авторское или мое собственное, мысленное или проборматываемое – несущественно). Важнее уловить дыхание стиха и совпасть с ним. Декламация ничего не прибавит стихам даже в том случае, если ничем их не умалив, окажется актерской удачей.
Важна ли мне (и насколько) возможность выступлений с собственными стихами? Кажется, это самый сложный для меня вопрос. Наверное, важна, раз я редко от таких возможностей отказываюсь. Наверное, не слишком, раз я их редко ищу.
В основе своей каждое стихотворение позволяет мне не так уж много вольностей, но на автомате я их читать не могу.
Расчета в процессе письма для меня нет и быть не может, но сама я прочитываю свои строчки по мере их появления и перечитываю – по мере прибавления.
Чужое исполнение моих стихов только однажды не вызвало у меня абсолютного желания умереть на месте: когда я, спустя много лет после премьеры, впервые посмотрела видеозапись спектакля Игоря Пеховича и Елены Ласкавой «Голос».
Неожиданно мне удалось забыть о собственном авторстве и без корежащего стыда следить за взлётами и падениями актёрских голосов.
То, что пытается волевым усилием (насилием) удержать моё внимание во времени, находясь на грани с иными жанрами – музыкой или театром, на моей внутренней шкале располагается дальше от поэзии, ближе к музыке или театру. Точно так же, и не открывающие рта произведения поэзии визуальной я (вос)принимаю, скорее, как графику или графический дизайн.
То, что необходимо мне читающей, ещё насущнее для меня пишущей. Даже в пустыне тишина не слышна, слышен звон в ушах и «как звезда с звездою». Когда писала, было важно разоблачить эту псевдо-тишину, разговорить её, заставить проговориться. Когда не пишу, звучащая природа поэзии перестает меня занимать, она заслонена несопоставимо превосходящей её по силе молчащей природой поэзии.


* “Felix Holt”, 1866

"Воздух" № 3 (2010)

+++

смерть так тебе себя положит
за все недолгое терпенье
литой калошей неделимой
на лужу, насморк и со-пенье
наградой

смерть так тебя тебе положит
на лоб и на затылок разом
преградой непреодолимой
и неразборчивою фразой
«как сиры, наги»

смерть так тебя себе положит
на грудь и не звездой, а стразом
и на подложные бумаги
посмотрит мельком
ей несложно

осенний день проходит быстро
но осень движется по кругу
в другом саду сияют астры
и аспидистры замирают
на подоконниках широких
в предзимних комнатах и кухнях
и яблоко щекой упругой
настойчиво ждет поцелуя
гнилую же так долго прячет
что целое наполовину
беззлобная земля всосала
оно ж о том ни сном, ни духом
смерть так тебя с тобой помножит
ты не просила об отсрочке
смотри, вот месяц вынул ножик
год затянул свою удавку
поставив всяко лычко в строчку
век в поддавки с тобой играет

вся недолга, а смерть не рада

смерть так себе, на ладан дышит
смерть так к тебе неровно дышит
ты промолчи, она не слышит
безлобое настало небо
эйухнем в воздухе витает
еще не раз перезимуем
там где зима такая осень

смерть так тебе сама поможет

Ощущение земли, уходящей из-под ног

Марина Астина. Интервью с Гали-Даной Зингер

Язык, поэзия и язык(и) поэзии


Правила вежливости обязывают нас представить читателям героя интервью – даже если он не нуждается в представлении. Итак: Гали-Дана Зингер. Поэт. Переводчик. Редактор журнала. Фотограф. Коллажист.

Три поэтических сборника на русском языке. Две книги стихов, написанных на иврите.

Перед нами поэт, пишущий на двух языках. Поэт, много и плодотворно переводящий - как с иврита на русский, так и с русского на иврит. Поэт, ставший редактором журнала – и превративший журнал в литературное произведение. Автор, не желающий ограничиваться собственно словесностью и овладевающий такими видами творчества, как фотография и коллаж.

Стремление к расширению творческого пространства, к преодолению границ неизменно в работе Гали-Даны Зингер. Что побуждает сложившегося поэта вступить в область нового для него языка? – Как удается автору, изучившему язык в зрелом возрасте, заставить израильских читателей и коллег не только прислушаться к незнакомой музыке, звучащей в его стихах, но и подпасть под её влияние? – И, собственно, почему так поражает нас возможность поэтического творчества на другом языке?

Поэт – изначально расколотое единство, территория, исчерченная границами, живая конструкция, состоящая из перегородок и переборок: между минутами «священной жертвы» и профанным временем будней, между человеческими страстями и отфильтрованной эссенцией творчества, между человеческой правотой и поэтической правдой, между гражданской верностью и поэтическим долгом… между выбором, который человеку дозволен, и призванием, на которое поэт обречен.

Поэт, пишущий в Израиле на русском языке, - вызов попыткам определения природы творчества и поэтической верности. Традиционные схемы отношений поэта, страны и языка не работают в пространстве смещенных акцентов, заново совершенного выбора: жест поэтический отрицает жест человеческий.

Репатриация лишь четче прорезает границы и разграничения, нередко обрекая литератора на непрошенную парадоксальность бытия. Хрестоматийная формула Цветаевой – «В сем христианнейшем из миров / Поэты – жиды…» – оборачивается дурной шуткой в ситуации обретения родины. Ибо родная страна может оказаться объектом жажды и поиска; но родной язык есть данность, нечто врожденное, изначально присущее, особенно - родной язык поэта: уже говорящего, уже ведущего речь.

Речь не о т.н. «ментальности», но о присущем поэтическому слову стремлении к абсолюту: единственно правильные слова, в единственно правильном порядке. И – невысказанно, но очевидно – на единственном языке.

Положение поэта напоминает притчу о сердце и источнике. Но хочется верить, что человек – не только лоскутное одеяло. Хочется верить, что, стремясь и приближаясь к сердцу, мы не обязательно удалимся от источника. Хочется верить, что поэзия не может быть препятствием для человеческой цельности, молотком, разбивающим гармонию.

Опыт Гали-Даны Зингер представляется попыткой освободиться от романтической парадигмы поэта-изгоя, попыткой заново выстроить отношения «поэт – язык – страна», заново разметить карту поэтического бытия, - и, работая на границе и с границами, попробовать приблизиться к недостижимой цельности.

Из навязчивого стремления заглянуть за занавес тайны - врастания, врождения, вживания в язык, вживления языка – в себя; из желания услышать – из первых уст – об опыте преодоления границ; из непреодолимого любопытства: что открывается тому, кто пребывает одновременно по обе стороны? – и возникло интервью с Гали-Даной Зингер.



- Дана, сравнительно недавно и почти что одновременно вышли две ваших книги, «Осаждённый Ярусарим» (в издательстве «Мосты культуры») и «Ширим иврим» («Слепые стихи») в «А-киббуц А-меухад». Двуязычие – интригующая ситуация. Двуязычие поэта – способность и готовность к высказыванию на двух языках – интригует вдвойне. Когда Вы начали писать стихи на иврите? Почему и как это произошло?

- Первые мои опыты практически совпали с началом изучения иврита. Переживание нового языка было настолько сильным, что неминуемо вызывало желание придать постигаемым словам стихотворную форму. Это было нечто среднее между лимериком и частушкой. Наивные попытки ощутить себя частью иврита, а иврит – частью себя. Всё это происходило во второй половине 80-х, уроки были нелегальными и, как следствие этого, несистематическими. В 1988 году, по приезде в Иерусалим, начался новый виток занятий, на этот раз в ульпане, как полагается, где обнаружилась моя полная неспособность воспринимать речь радио и газет. Хоть я и знала за собой такое свойство (я и новости на русском языке воспринимаю как бла-бла-бла), но уныние, в которое все это меня повергло, не оставляло никакого желания применять получаемые знания на практике. Уже благополучно расставшись с ульпаном и начав читать израильскую поэзию, я восстановила свой утраченный было контакт с ивритом.

- Предполагали ли Вы, что иврит станет языком Ваших стихов, когда репатриировались в Израиль?

- И да, и нет. Сказать по правде, я готовила себя к тому, что языком моих стихов станет молчание. Кому нужны русские стихи в молодом еврейском государстве? Голова была полна всяческими анахронизмами – типа «Еврей, говори по-еврейски», с одной стороны, и представлений о том, что поэт может писать только на родном языке, - с другой.

Но и вообразить себя такой партизанкой Зоей было нелегко. Во всяком случае, здесь я сразу и навсегда поняла, кому нужны русские стихи, ивритские стихи и стихи вообще, – они нужны мне. Кстати, момент моего переезда в Израиль и знакомства с положением поэзии в так называемом свободном мире фактически совпал со временем легализации подпольной русской литературы, когда многие обнаружили, что с исчезновением запрета поэт не только не приобретает нового читателя, но, зачастую, и теряет старого. Так что, в некотором смысле, процесс переосмысления роли поэта и поэзии проживался мною параллельно в этих двух измерениях. В результате, я только укрепилась в своём взгляде на эту роль в жизни общества – чем меньше культура, народ и всё человечество в целом сознаёт её необходимость, тем значительней, я бы даже сказала, значимей, и, конечно, сложней она становится. Это не роль режиссёра-демиурга, и даже не роль помрежа, призывающего распоясавшуюся труппу к порядку и следящего за выполнением режиссерских распоряжений, но роль рабочего сцены, если уж развивать театральную метафору. И система Станиславского здесь ни при чём, как, впрочем, и любая другая.

- Как изменилось – если изменилось – Ваше ощущение и понимание русского языка и языка вообще?

- Мне кажется, они не изменились, скорее, углубились. Признание власти языка всегда было важнейшим побудительным фактором для меня. То, что вместо единственного тотального языка я обрела два, каждый из которых, казалось бы, потерял своё право претендовать на единственность и тотальность, не пошатнуло моих верноподданнических сантиментов. Да, я получила относительно редкую для поэта возможность взглянуть с тыла на свой язык (свои языки). С той стороны, где обнажены потаённые слабости и немочи всевластных владык. Но только оттуда можно разглядеть и постичь простейшую и насущную в кажущейся своей простоте истину: тотальный и единственный язык, которому присягают на верность некоторые поэты, по-прежнему существует, и это - язык поэзии. И здесь я безусловно не имею в виду этакий всемирный свод метафор и гипербол, рифм и аллитераций, но праязык, осознающий себя и диктующий свои законы сотворения мира через поэтов и посредством современных языков, располагающих грамматиками и словарями.

- Ощущаете ли вы «давление языковой среды»?

- Я не ощущаю это как давление. Окружающее нас вавилонское смешение языков возвращается в тот белый шум, откуда поэт и ловит свои строчки. А на каком языке будут эти строчки, зависит от той волны, на которую ты настроен. И поскольку, поэт, обычно, приемник более сложной конструкции, чем те, что ловили только «Маяк», не приходится удивляться никаким неожиданностям.

- Импульс к творчеству – дело сугубо личное. Мне всегда казалось, что работа со словами начинается с пристрастья и пристрастности, с личной заинтересованности в словах, звуках, графических значках, с некоторой, если угодно, несправедливости, с необоснованных и часто необъяснимых предпочтений, сформировавшихся в детстве. Тем удивительнее кажется пристрастность к языку, выученному рационально…

- Не могу сказать, что иврит выучен мной рационально. Нет-нет, это совсем иррациональный, весьма несовершенный и очень эмоциональный процесс, который продолжается.

- Есть ли связь между двумя Вашими новыми книгами? Как соотносится Ваша работа – на иврите и на русском языке?

- Конечно, связь есть. Всё же это один и тот же голос одного и того же поэта, исповедующего одно и то же отношение к двум разным языкам. Новый язык, в свою очередь, диктует различия, иначе, на мой взгляд, не имело бы смысла выходить за рамки русского. И если бы я была способна объяснить, в чем эти различия заключаются, я не писала бы стихи. Стихи – это мой способ постижения мира.

- Сегодня в Израиле достаточно комфортно сосуществуют различные языки общения и творчества. Русскоязычная литература легитимна и признана, включена в несколько в разной мере соблазнительных контекстов. Ваш случай – исключение. Ваш выбор – если, конечно, можно говорить о выборе – сближает Вас с авторами 20-30-х годов, времен государства в пути, формирования литературы на иврите. Для них творчество на иврите было идеологическим и нравственным жестом. Ваша ситуация парадоксальна: Вы почти декларативно отстраняетесь от идеологии, однако сам факт работы с ивритом приобретает оттенок идеологического выбора. Или – только эстетического?

- Единственная моя идеология заключается в предельной открытости языку, речи. Она же для меня и теория стиха, и поэтика, и гигиена труда. В такой ситуации и стихи на иврите, и стихи на русском в равной мере оказываются частью и результатом такой идеологии.

Но давайте вернёмся к началу Вашего вопроса. Действительно, русскоязычная литература Израиля признана, так же как и англоязычная, т.е. признан сам факт их существования. За что, конечно, все мы должны быть по гроб жизни благодарны. Кому или чему мы этим обязаны, сионистам или постсионистам, это отдельный вопрос, но по крайней мере никому не приходит в голову громить типографии, где печатаются наши книжки, никто не набрасывается с возмущением на людей, пишущих не на иврите, дурацкий вопрос: «Почему вы не переходите на иврит?» - почти не задаётся на литературных вечерах. Даже время от времени появляются антологии и журналы с переводами местных иноязычных авторов на иврит. Как редактор иврито-русского журнала и переводчик я могу с уверенностью сказать, что по-прежнему большая часть общества рассматривает все это лишь с социальной, но никак не с литературной точки зрения. Да, идеология переменилась, но осталась по-прежнему идеологией. Явление уже не рассматривается, как вредное и подлежащее искоренению, оно не рассматривается вообще. Ему выделено какое-то пространство – пущай живет. Вот мы и живем, и к тому же предпринимаем попытки как-то изменить сложившееся положение. Мне кажется, кстати говоря, что если бы проблема письма на иврите оставалась, как и прежде, вверительной грамотой живущего здесь поэта, я бы из одного свойственного мне духа противоречия не написала бы на нем ни строчки.

- Иврит – молодой язык. Насколько Вы – как читатель и как автор – ощущаете эту молодость? Незавершенность, несформированность?

- Вы правы, иврит, несмотря на его древность и богатство, в современной израильской литературе воспринимается и используется как невероятно бедный и неполовозрелый подросток. Сиротка Лолиточка. Это, конечно, обобщение, и как всякое обобщение оно неверно, но тем не менее, такое отношение к языку остается уже как минимум пару десятилетий наиболее распространенной установкой редакторов, критиков и целого ряда авторов. Из-за боязни обременить читателя и тем самым отпугнуть его и утратить, эти люди пытаются стереть из языка саму память о его многовековом прошлом. Я отнюдь не сторонница котурнов в быту, но не стоит забывать, что бытом и бытописательством не исчерпывается литература. Удивительно, что это всё ещё приходится кому-то доказывать.

- Словесное творчество меняет язык. Что хотелось бы Вам изменить в иврите? В израильской литературной традиции? ситуации?

- Да вот, хотя бы с таким представлением о языке, о котором мы говорили, мне очень хотелось бы покончить. Я не занимаюсь собственно словотворчеством, не создаю неологизмы. Моей задачей становится расшевелить все существующие пласты языка, от самых древних и до новейших, от библейской лексики и до сленга, не ради стилизации, но для передачи того захватывающего дух головокружения, которое я испытываю перед тайной речи. Мне хочется, чтобы текст воссоздавал ощущение земли, уходящей из-под ног, или, если хотите, едущей крыши.

- Однажды в разговоре Вы упомянули подавляющую серьезность израильской литературы, отсутствие игры. Не могли бы Вы сказать несколько слов об этом?

- Это, мне кажется, очень серьёзная проблема, к ней невозможно отнестись без смеха. И подавляет она не только меня, как читателя «со стороны», но, по-моему, и всю местную литературу. При этом, безусловно, есть и были исключения из правила, пожалуй, в последнее время их становится больше, но пока что об этом всё ещё можно говорить, как о данности. Парадоксален тот факт, что даже те, кто в своем творчестве не чуждался иронии, гротеска и абсурда, не способны были в таком свете воспринять самих себя, что безусловно отразилось на их произведениях.

- Каким Вы представляете себе идеального читателя? Ивритоязычного, русскоязычного? Должен ли Ваш «идеальный читатель» владеть двумя языками, ориентироваться в двух культурах?

- Прежде всего, никто, коль скоро мы погружаемся в сферу идеального, ничего не должен. Но надо сказать, мне очень повезло - у меня есть несколько читателей, которых можно было бы назвать идеальными, если бы они не были так реальны. И как раз по этой причине я не стала бы их описывать.

- Как Вы относитесь к концепции израильской русскоязычной литературы?

- Мне кажется, что прежде всего это проблема самоидентификации, которая была плодотворна в определенный исторический момент для конкретной группы авторов. Как таковая она требует серьёзного рассмотрения, на которое у нас не найдется места. Как некая догма, она представляется мне совсем неактуальной.

- В Вашей последней книге – «Осажденный Ярусарим» – очень заметно движение в сторону больших поэтических форм, драматургическое построение текстов, полифония, многоголосие…

- Назвать эти формы большими было бы всё-таки некоторым преувеличением, это, скорее, жанр маленькой поэмы, но безусловно эти поэмы превосходят и по объёму, и по сложности структуры жанр лирического стихотворения. Все годы работы над «Ярусаримом» я тосковала именно по таким стихам. И, как ни странно, именно в этой форме и пишется сейчас моя новая книжка. В то же время на иврите я уже года два бьюсь над довольно длинным и многосоставным текстом. Так что никаких законов и закономерностей мне здесь вывести пока что не удалось.

- Одну из своих поэм Вы определили как коллаж. Вы занимаетесь и визуальными коллажами. Расскажите об этом подробнее. Связано ли это со стихами?

- Да, и даже вдвойне. Прежде всего, потому, что подобно большей части моих занятий, работа в этой технике возникла, чтобы заполнить затянувшуюся паузу между стихами. Первую свою выставку я так и назвала: ”Vice-verses”, что условно можно перевести как «Вице-стихи». В последние же годы я делаю то, что кодово определяется как «книга художника» - это целые книги коллажей, каждый из которых существует в единственном числе. В такой книге текст вообще необязателен, но мои опусы строятся вокруг одного и того же стихотворения («Жалоба пограничника»), Так что вот и второй аспект связи коллажа со стихами. Ну, а если вспомнить, что и стихи связаны с коллажами: и в «Нефункциональном коллаже», и в поэме «Вернуться и лёгкость» применяются коллажные приёмы, в одном из стихотворений ивритской книжки коллаж просто описывается, «Жалоба пограничника» окружена десятками интерпретирующих её коллажей, то окажется, что возник прямо «союз нерушимый стихов и коллажей», можно встать, руки по швам и запеть во весь логос.

- Вы, наверное, заметили с каким маниакальным упорством я пытаюсь установить связи между различными видами Вашего творчества. Возможно, Вы – изнутри двух языков, будучи одновременно автором и редактором журнала, владея и словесным, и визуальным способами высказывания – сказали бы несколько слов об «общем» и «частном», о подобии и различиях.

- Различия, пожалуй, самоочевидны. Как раз о сходстве я часто думаю, хотя и не нашла пока что всеобъемлющего ответа. Попробую снова...
Похоже, что все мои занятия возникают из какой-то необходимости. В определенный момент появляется уверенность, что у группы близких мне по духу людей нет журнала и его непременно надо сделать. Так появился «ИО» тиражом 50 экземпляров, превратившийся постепенно в русское «Двоеточие», ставшее впоследствии двуязычным. Необходимость написать те стихи, что могли быть написаны только на иврите, породила ивритскую книжку. Необходимость выжить в отсутствие стихов заставила меня применить уже знакомую коллажную технику, воспользовавшись ножницами и клеем.

- Что определяет творческий импульс? Близкое или незнакомое?

- Близкое незнакомое и незнакомое близкое.


"Контекст", 13 ноября 2003 г.

Опрос "Воздуха": О возможности обучения поэзии

1. Возможна ли, по Вашему мнению, в поэзии прямая передача творческого опыта и видения из рук в руки, из уст в уста? В какой форме, как Вам представляется, такая передача может быть наиболее плодотворной? Что именно при этом может быть передано – и как возможно, чтобы отношения ученичества не вели к умножению эпигонства?
2. Можете ли Вы назвать кого-либо из поэтов, с кем Вам приходилось лично и непосредственно взаимодействовать, своими учителями? Означает ли это, что они целенаправленно Вас учили? Чему и как?
3. Случалось ли Вам оказаться в противоположной позиции – в роли учителя? Можете ли Вы назвать кого-либо из поэтов своими учениками – и если да, то, на Ваш взгляд, что и каким образом они смогли от Вас перенять?


Ответ на второй вопрос – нет. Возможно, это нет и обуславливает мой ответ на первый вопрос. То, что теоретически я всё-таки допускаю вероятность такой передачи, видимо, проистекает исключительно из того, что мне самой не случилось испробовать на себе чьи-либо педагогические эксперименты. Опыт же наблюдений над окружающим миром свидетельствует о её абсолютной невозможности. Часть добровольных наставников вполне сознательно занимается клонированием эпигонов, часть, предположительно, занимается этим неосознанно, но результат сего процесса равно печален. Лучшее, на что приходится уповать – это бунт, но столь ли необходима для него предшествующая часть образовательной программы, я вовсе не уверена.
Роли учителя (даже на час!) я всячески избегаю. Единственный абсолют для меня – совершенная относительность любых предпочтений. То, от чего сильнее всего предостерегает учительствующее поколение может с лёгкостью стать славой и гордостью поколения учеников. Но может и не стать, всё с той же лёгкостью. Стоит ли предостерегать? Не может ли так случиться, что именно тормоза станут главным двигателем поэтического движения? Я имею в виду сорванные тормоза.
Scio me nihil scire - для меня исходный принцип писания стихов. Технические навыки побоку, за скобками.
Может быть, мне и удастся когда-нибудь объяснить это какому-нибудь юному дарованию, но до сих пор все, обращавшиеся ко мне за сакральным знанием, взирали на меня с глубоким недоверием.

Опрос "Воздуха": Поэзия и сопредельные искусства

1. Насколько значимы и интересны для Вас, насколько влияют на Ваше творчество другие виды искусства в их сегодняшних проявлениях - нынешние визуальное искусство, музыка, кино, театр? Ощущаете ли Вы потребность в тех или иных формах творческого диалога с художниками, музыкантами, актёрами, режиссёрами?

2. Насколько, на Ваш взгляд, сходны или различны проблемы, стоящие сегодня перед поэзией и другими, невербальными или синтетическими искусствами? Видите ли Вы в организации литературной жизни и устройстве арт-процесса, музыкальной, театральной жизни какие-либо существенные параллели, что-то, что могло бы быть перенято, или, напротив, что-то, от чего поэзии нужно было бы удерживаться?

Сначала оговорюсь, что форма вопросов, открывающихся словом насколько предполагает, как мне кажется, ответы статистического характера, которые я дать не в состоянии. Процентные соотношения, вычисления силы воздействия и взаимопроникновения заведомо пребывают вне моей компетенции. Поэтому попытаюсь ответить, слегка перефразировав вопросы и лишив их измерительной направленности.

Значимы ли для меня, интересны ли мне, влияют ли на моё творчество другие виды искусства в их сегодняшних проявлениях – нынешние визуальное искусство, музыка, кино, театр? Да, да и да.

Разделённая с художником* жизнь породила огромное количество гибридов: совместной выделки книжные иллюстрации, совместные выставки, журнал «Двоеточие», и, кроме того, с одной стороны, мои коллажи и фотографии, которые иначе как vice verses я не воспринимаю, и с другой - биоавтография Некода, продолженная им же тушью на бумаге и акрилом на полотне. Это, не всегда мирное, сосуществование определяется двулезыми, как сказал бы Даль, крайностями – обоюдной проницаемостью и обоюдной непроницаемостью. Балансирование на этой, мало поддающейся картографу, границе кажется мне определяющим не только для межличностных, но и для междисциплинарных, мульти-медийных или как там их ещё звать отношений. Попытка свести воедино хотя бы два потока творческих интенций: вербальной и визуальной, заведомо обречена на неудачу, но не меньшей неудачей представляется и попытка соблюдения жанровой чистоты. Какую неудачу сделать своей? Мне всегда хотелось «таво и другаво, и с булочкой», как говорилось в старинном анекдоте. И да, ведь есть ещё кино, театр и музыка. К тому же, мы совсем позабыли о прозе.

Если происходящее в российской и израильской поэзии я представляю себе в мельчайших подробностях, вызывающих иной раз аутоиммунные проблемы, то происходящее в мире изобразительного искусства видится уже в меньшем приближении. Встречи же с современными кино, музыкой, прозой и театром оказываются в достаточной мере случайными, и от того, иной раз, оказывают даже более мощное воздействие. Не откажу себе в наслаждении перечислить несколько названий и имен. Балет Les Commentaires d'Habacuc («Комментарии к Аввакуму»), «Институт Беньямента» братьев Квай, «Музыка со второго этажа» Роя Андерсона, «Вертиго» В.Г. Зебальда, Моцарт дирижёра Микко Франка. В последние годы имён и названий было не так много. Тем более, что я нарочно не упоминаю имена из прошлого, которые не перестают появляться как будто из ниоткуда и поражать не насмерть, нажизнь.

Если говорить не об отдельных художниках, которых немало, а о выставках современного искусства, как о цельном художественном высказывании, как о произведениях «музейного» искусства, то как события, действительно меня изменившие, могу вспомнить только «Рассвет магов», виденный в Праге лед десять тому назад, и «Последний портрет» - пять лет тому назад в Париже.

То, что бóльшая часть человечества считает современной музыкой (не имея в виду ни Уствольскую, ни Барданашвили, ни Губайдулину), то, что звучит и оглушает со всех сторон, для меня попросту не существует.

В то же время, я люблю ежедневно отслеживать работу иерусалимских уличных художников, мне нравится подмечать, как нелюбимый мной минимализм приёмов, жанров и направлений – комиксов, карикатур, дадзыбао, шаблонов, штампов, соц-арта и поп-арта, сталкиваясь друг с другом на городских стенах приобретает совсем иное, абсурдное и сверх-реалистическое значение, как граффити сливается с облупленной штукатуркой, обламывается о фактуру камня, достигая иной раз удивительно живописных эффектов. Это почти анонимное искусство – для большинства горожан оно безусловно таким и остаётся - охотно отдаётся коррозии, времени и недоброй людской воле.

Главное, чему я учусь у других художников и у других искусств – это даже не опыт выживания, но опыт преодоления.

Преодоления косности материи, собственной косности, усталости материала, собственной усталости, отсутствия веры, отсутствия интереса, преодоления и немоты, и инерции говорения.

По сути, это уже ответ на первую половину второго (перефразированного) вопроса: сходны или различны проблемы, стоящие сегодня перед поэзией и другими, невербальными или синтетическими искусствами?

Мне кажется, сколь бы ни разнились технические проблемы, метафизические задачи у всех видов искусств остаются общими. Классическая формула «служенье муз не терпит суеты» пребывает в силе, закон перехода количества в качество, закон перепроизводства, закон ускорения, закон джунглей и прочие законы рынка лишь подробнее и мелочнее интерпретируют вневременную «суету». Где место художника в мире, который резко очнулся и пришёл к выводу, что художник ему не нужен? Мир даже не заметил, что и очнулся-то он исключительно по будильнику, заведённому художниками, пожелавшими окунуться в хляби самоотрицания. Мир ещё, может быть, согласится на одного-двух (в каждой области), только пусть уж они между собой разберутся, а мир посмотрит на их тараканьи бега и петушиные бои, да и ставки сделать не откажется. Всех прочих же сей мир пытается вытеснить в те – теневые - области, в существование которых он не верит, и посредниками с которыми предназначались служить вытесняемые. Мир не хочет, чтобы ему напоминали, он хочет сперва отменить, а затем – заменить собою.

Предназначение, служение, посредничество – вот ключи, открывающие любое искусство. Их я ищу в себе и их же – у других. Понятия, которыми так легко манипулировать, ключи, которые постоянно теряются, и которые каждому приходится находить и определять заново, коль скоро ни скрипичный, ни басовый мы не можем носить на верёвочке вокруг шеи, а общей для всех отмычки пока не придумали..

Вижу ли я в организации литературной жизни и устройстве арт-процесса, музыкальной, театральной жизни какие-либо существенные параллели, что-то, что могло бы быть перенято, или, напротив, что-то, от чего поэзии нужно было бы удерживаться?

Параллелей много, но к поэзии они крайне редко имеют касательство. Антрепренеры, менеджеры, издатели, кураторы, продюсеры, редакторы журналов и антологий... кого-то забыла? Мир уже непредставим без них. Хотя иной раз и помстится, что вреда от них больше, чем пользы, но это бесспорно – временное помрачение рассудка. Зато неэкзистенциальная тошнота от словосочетания организация лит-процесса устойчива и не покидает. И всё же те, кто делают вопреки всему и, прежде всего, вопреки взятой на себя организаторской функции, нечто достойное воспринимаются как собратья-художники. А те, кто «мешает нам жить», замусоривая экосистему, те, кто создают препоны и побуждают отращивать перепонки меж пальцев, возможно, против собственной воли, оказываются главными друзьями. Не было бы их, наша свободная жизнедеятельность вряд ли обрела бы хоть какое-то понимание себя и, как следствие этого понимания, форму.

Мы были бы бессмертны и бессмысленны.

№2 2007



* Некод Зингер.

Опрос "Воздуха": О женской поэзии

1. Существует ли "женская поэзия" ("женское письмо") и в чём сугубо поэтическая, литературная специфика "женского", если таковая имеется?
2. Существует ли в глазах читателя разделение по половому (или гендерному) признаку в поэзии? Важно ли вам знать пол автора, как это влияет на отношение к тому, что вы читаете?
3. Что вы думаете о языковом сексизме (в родном языке, предписывающем маркировать пол грамматически: красивый-красивая, писал-писала и т.д.) и вообще о сексизме в России (российской литературе-культуре)?

1. На двух языках, на которых пишу, поэзия – женского рода.

Не было момента в истории литературы, когда бы женщины не писали стихи, существовали эпохи, когда мужчины предпочитали этого не замечать, и существуют сообщества, в которых мужчины продолжают по мере своих слабых сил это замалчивать. Поскольку силы эти, как я уже сказала, слабы, исключений становится всё больше, в их число всё чаще попадают те, кто представляет меньшую угрозу масштабами дарования, те, кому можно патронировать, те, кто зачастую сознательно оказывается в положении малых сих – жён, подруг, учениц. Но и это благо, ведь чем менее монолитной становится плотина, тем больше вероятности, что кроме плотвы, в бреши проскользнёт и щука, и нава.

Даже если воспринять словосочетание «женская поэзия» по аналогии с «детской литературой», имея в виду исключительно аудиторию, невозможно проигнорировать тот факт, что среди читателей поэзии женщины всегда составляли большинство, равно как и среди читателей романов.

Подступаясь к вопросу с трёх сторон этой розы ветров, убеждаюсь, что ответ по-прежнему ДА.

Но существует и четвёртая сторона, та, откуда сквозит. Пытаясь подойти к ней исподволь, почему бы не спросить себя, наконец, существует ли собственно мужская поэзия? Отрицательный ответ (а другого я дать не могу), помогает найти объяснение загадочному на первый взгляд феномену ванько-встаньковой природы исходного вопроса. Те поэты, что посвятили свою лиру всему мужескому, будь то пол, государство или народ, не только непередаваемо смешны, но и глубоко трагичны в своём заблуждении, заставившем или заставляющем их забыть простейшее и насущное– лиру посвящают только поэзии, слуга двух господ, фигаро здесь, фигаро там – это другая опера. Всё прочее – работа по созданию и утверждению стереотипов, к поэзии отношения не имеет.
Та же судьба, вполне закономерно и по тем же причинам, постигает и тех, кто посвящает свой рабочий инструмент всему женскому – полу, власти, нации.

2. Из того, что уже сказано, явствует, что пол пишущего для меня-читательницы одновременно важен и неважен, как и любая другая дополнительная информация об авторе.

3. «Иврит – сексуальная маньячка», писала Йона Волах, предъявляя ивриту длинный счёт и ставя ему (на иврите – ей) в пример английский. Однако в первом лице единственного числа иврит даже чуть менее определённо гендерно маркирован, чем русский язык. В русском моё прошлое бесповоротно оказывается прошлым женщины. Я была, я отсутствовала. Только полная пассивность, абсолютное претерпевание позволяют забыть о половой принадлежности говорящего. Мне пришлось, со мной случилось. В иврите моё прошлое свободно от этого клейма, зато им отмечено моё настоящее. Впрочем, тут же оговорюсь, что настоящее время глаголов в иврите не существует, есть только не изменяющийся по временам аналог причастия. Будущее же всякого «я» темно и неопределённо или светло, но от того не менее неопределённо, и на том, и на другом языке. Обещает ли грядущее перемены, и, в том числе, перемену пола, нам знать не дано.

2006, №4